КРАСНЫЙ ЖЕЛТЫЙ ЗЕЛЕНЫЙ СИНИЙ
 Архив | Страны | Персоны | Каталог | Новости | Дискуссии | Анекдоты | Контакты | PDAFacebook  RSS  
 | ЦентрАзия | Афганистан | Казахстан | Кыргызстан | Таджикистан | Туркменистан | Узбекистан |
ЦентрАзия
  Новости и события
| 
Понедельник, 31.01.2005
23:55  Хорезмский пир-беспредел ударил по репутации певицы Озоды Нурсаидовой
23:49  Т.Нуралиев - Пребывание в тени, в забвении для казахстанских оппо-демократов подобно смерти
22:48  В Бишкеке откроется Американская торговая палата
22:23  160 км в объезд, чтобы попасть на кладбище. На узбеко-туркменской границе не хватает пунктов пропуска
22:21  Природа совсем в катаклизме. Нукус завалило снегом
22:03  Б.Мусаев - Мой ответ Чемберленам и всем, кто написал обо мне "незлобивое" слово
21:32  Иран поздравил народ Ирака "с великолепным проведением выборов"
15:33  "Рейтер": После взрыва у МЧС в Душанбе загорелось здание Минбезопасности
15:23  Таджикистан: Взрыв автомобиля около МЧС и пожар в здании министерства безопасности
12:35  Иран и Россия подписали договор о запуске спутника "Венера (Зохре)"
11:14  С.Ежков - Ислам Каримов как зеркало узбекской демократии
10:08  Власти Узбекистана запретели ввоз в страну на поклонение верующим православных святынь - мощей Св. Елизаветы
08:55  А.Ходжаев - Без лакировки. Новый узбекский к/фильм "Эркак/Мужчина" вряд ли понравится властям...
08:50  Каким будет ракетный комплекс "Байтерек". Презентация российско-казахстанской космопрограммы
08:20  С.Левчук - "Демократия" победила. Украина реабилитирует "героев нации" из дивизии СС "Галичина"
08:09  С.Черняховский - Распад российской элиты. Мятеж "30 тысяч пенсионеров" разогнал и расколол "путинят"
07:52  Ю.Черногаев - Каримов-2007? Финансировать узбекскую прессу можно будет из-за рубежа
07:50  А.Кудряшов - Первым шагом парламентской оппозиции Мажлиса Узбекистана стала... поддержка действий партии власти
07:36  Акаизмы. Крылатые мысли президента Кыргызстана. Часть 3-я
06:43  Для кого прогресс, а для кого угроза. МАГАТЭ демонстрирует взвешенную позицию по Ирану
06:38  А.Милицкий - Виктор Ющенко и... Бритни Спирс. Постдемократия по-украинскии, ее уроки для всех остальных
06:28  Ален Блюм - СССР погубила демография. Размножаться надо было по другому...
06:26  Любимые женщины экс-лидера Казахстана Д.Кунаева (страницы истории)
06:11  Как прошла и откуда возникли "некоторые расхождения" казахстано-российской границы. Комментарии М.Атанова (МИД РК)
06:05  Щедрость Сердара. Туркменбаши обещает простить Таджикистану половину госдолга
06:00  "DW" - Узбекистан: Навоийская граница свободы. Журналистов выгнали с открытого судебного заседания
05:55  Подорванный имидж. Как идет процесс по "узбекистанским взрывам" (взгляд из Казахстана)
05:53  "Это не опасно". Немецкие офтальмологи 23/02 прооперируют левый глаз Туркменбаши
05:06  В серии "Шедевры ЦентрАзии" вышел в свет каталог-альбом "Самарканд"
04:03  Долой погоны. МВД Казахстана опять грозит разаттестация
03:39  Л.Жолмухамедова - Подайте на выборы! или Сто один "честный" способ отнятия денег для кыргызстанской правящей Семьи
02:49  ВВС - "Каждый, кто пробился к власти - убийца и мародер". Афганские правозащитники требуют справедливости
01:34  Киргизские силовики провели спец-учения. Выползайте "оранжевые", ахтунг, хенде хох!
00:59  Ф.Абосзода - Ильхам Алиев готовит физическое уничтожение лидеров Талышского национального движения
00:58  Просто Мария... Узбечка Малохат с дочкой, спасенные из сортира, приняли православие
00:22  Маркируй стаканы! Рушайло привез в Киргизию 3-х "долгосрочных" и 100 "краткосрочных" наблюдателей
00:16  "New York Times" - Демофашики. ЦРУ США до сих пор укрывает нацистских военных преступников
00:01  К.Райс обещает "Spiegel"-ю не нападать на Иран
00:00  Gazeta.kg - Электронная война в Кыргызстане. Политический спам, как средство борьбы с неугодными
Воскресенье, 30.01.2005
23:42  На некоторых участках Багдада проголосовало 95% избирателей. Есть хоть один, кто в это верит?
22:55  Похоже, повстанцы завалили в Ираке британский С-130 Hercules
21:19  "Пиар" по-киргизски. Кто разбил окошко Айсулуу Айтбаевой? ГК "Келкел" опровергает ОО "КелКел"
20:57  Марат Сафин порвал Хьюитта и выиграл Открытый чемпионат Австралии по теннису!
18:53  Б.Худойбердиев: У Таджикистана свой путь к демократии...
10:04  Губернатором Баткенской области Киргизии назначен Баратали Кошматов
09:00  Украинское посольство в Бишкеке отрицает факт наличия госдолга Киргизии в $28 млн
08:57  Прикидывается дурачком. Сорос уверяет, что давал деньги не на "революцию", а на "демократию" в Грузии и на Украине
08:55  Глава МИД России Лавров прямым текстом обвинил США в "двойных стандартах" при оценке выборов в СНГ
08:49  Президент Башкирии М.Рахимов присоединился к митингующим против антинародных реформ Путина
08:38  С.Темирова - "Пора!" Оранжевая революция не беда, а благо Киргизии
08:35  Р.Тусупбеков (генпрокурор Казахстана) - "Со времен Вышинского много воды утекло..." (интервью)
Архив
  © www.centrasia.ruВверх  
    ЦентрАзия   | 
Ален Блюм - СССР погубила демография. Размножаться надо было по другому...
06:28 31.01.2005

Советская история и демографическая история
Из книги "Родиться, жить и умереть в СССР", готовящейся к печати в "Новом издательстве"

Ален БЛЮМ

В 2004 году в Европейский Союз вступили первые государства из числа тех, что входили ранее в СССР. Эстония, Латвия и Литва были частью исчезнувшей ныне империи меньше времени, чем другие советские республики. Теперь сорокалетний советский период для них закончился. На смену принудительному вовлечению в восточную сферу пришло добровольное вхождение в западный мир. Сегодня это выглядит совершенно естественным. Тем не менее еще недавно их судьба; часто весьма драматическая, была тесно связана с не менее драматическими судьбами России и Украины. Несмотря на это, изучение их демографической истории показывает, что странам Балтики всегда удавалось сохранять свои особенности и, в том числе, в социальной сфере. Иначе говоря, изучая историю народов каждого из пятнадцати государств, бывших ранее союзными республиками, мы можем видеть всю сложность и неоднозначность ситуации, когда в течение многих десятилетий республики, с одной стороны, обладают автономией, а с другой - тесно взаимодействуют с центральной властью в политической сфере и имеют общую историческую судьбу.

Демографическая история СССР, позволяет лучше понять эти сложные внутрисоюзные отношения: она позволяет оценить степень присущего им насилия и зафиксировать существующие зазоры, выявить различия и сходства. В течение долгого времени внимание демографов было сосредоточено на дискуссии вокруг числа жертв советской политики. Базовые документы были тогда недоступны, и эти споры - чью важность трудно переоценить - основывались, главным образом, на гипотезах. Источники, которые при этом использовались - такие как показания свидетелей, а порой даже слухи - по своей природе не могли предоставить точных статистических сведений. Ныне ситуация изменилась. В течение последних пятнадцати лет активно ведется анализ архивных документов и углубленное изучение того, как функционировала система советской статистики. Это дало, наконец, возможность восстановить во всех деталях демографическую историю не только Советского Союза в целом, но и составляющих его республик. Дистанция же почти в пятнадцать лет, которая отделяет нас от момента распада СССР, позволяет лучше определить, с одной стороны, черты, обусловленные общей истории этих республик, а с другой - различия и несогласованности социального развития, которые вопреки всему сохранялись в них на протяжении долгих лет.

Несомненно, демографическая история СССР - это, прежде всего, история катастроф и смертей. Воссоздать ее в полном объеме было главной задачей исследователей в тот момент, когда в конце 1980-х годов открылся доступ к архивным документам. Одновременно, это и история тех, кто прошел через трагедии и сохранил память о них, вписав, таким образом, свою собственную страницу в историю настоящего времени. Демографическая история должна уделить им не меньше внимания, нежели судьбе тех, кто сгинул в трагическом вихре 30-х годов или во время Второй мировой войны. Знать историю этих людей важно также и потому, что именно их дети и внуки участвуют в происходящем в наши дни переустройстве России, Узбекистана, Украины.

Сегодня демографической истории удалось избавиться и от такого распространенного, причем не только среди западных исследователей и публицистов, греха, как создание из цифр мифа (см.: Демографическая модернизация 2005).

В 1990 году советский многотиражный журнал "Союз" следующим образом представлял результаты всеобщей переписи, проведенной в СССР в 1989 году: "Нас 285 761 976 человек, и все мы живем в одной стране" (Союз. 1990. * 32. Август). Год спустя, в результате провала августовского путча станет реальностью исчезновение этой страны и возникновение на ее обломках пятнадцати новых государств. А пока что, в последний раз, демография послужила для того, чтобы вновь заявить о единстве, верить в существование которого становилось все труднее. Как и прежде, взгляд на население, как на единое целое, использовался для риторических упражнений, целью которых было доказать единство советского народа: единство, о котором так много говорилось, и которое, в действительности, так никогда и не было достигнуто. А пока что, пусть и ненадолго, советский социум еще оставался единым и неделимым.

Сегодня приведенная выше цитата из журнала "Союз" кажется сюрреалистической: как ничто другое, она позволяет оценить длинный путь, пройденный с тех пор. СССР кажется теперь частью далекого прошлого, о природе которого невозможно судить лишь на основании наблюдений за особенностями политического, экономического и социального развития стран, которые являлись ранее его частью. Семьдесят лет истории, привычно называемой советской, относятся теперь к прошлому столь отдаленному, что оно вот-вот станет чужим для поколений, которые вступают сегодня во взрослую жизнь.

А ведь когда-то казалось, что события этой, чаще всего трагической, истории, раз и навсегда потрясли российский мир, превратив его в советский и окончательно оторвав от Западной Европы. Рушились мечты западников, которые начиная с XIX века видели будущее России в сближении с Западом. Но далеки от осуществления оставались и предсказания славянофилов, веривших в собственный, особый путь развития России. Скорее, точкой отсчета для большинства исследований, предлагавших политический анализ советской реальности, мог служить "1984 год" Оруэлла. В подобных работах СССР представал как совершенное воплощение тоталитаризма, режима, радикально чуждого нашим привычным концепциям и схемам мышления.

С самого начала советской истории наметился двойной "разрыв" в длительной исторической преемственности. Разрыв этот носил прежде всего социальный характер. В течение семидесяти лет любое исследование, ставившее своей целью анализ советского общества, подчеркивало в первую очередь его коренные отличия от европейского общества. К такому выводу приходили и в самом СССР: здесь идеология противопоставляла окружающую действительность буржуазному миру. А на Западе специалисты-советологи считали Советский Союз особым случаем, изучение которого не может укладываться в традиционные рамки. Да и как же иначе? Разве СССР не представлял собой государство-монолит бюрократического типа? Разве структуры государства и партии не были здесь по одной и той же схеме с точностью воспроизведены на всех уровнях? Только новые источники и подходы позволили обнаружить в СССР существование многоликого общества, которое включало в себя разнородные социальные слои, группы, в разной степени наделенные властью, а также идеологические течения, которые по своему разнообразию не уступали западным.

В самом Советском Союзе территориальное объединение считалось достигнутым, равно как и слияние всех народов в единую советскую социалистическую нацию. Чаще всего, разделяя эту точку зрения, западные исследователи с интересом наблюдали за процессом русификации и за тем, как русские контролировали местную власть и управляли процессом интеграции местных элит в управленческий аппарат, находившийся под присмотром Центра. Проблема равновесия между народами нередко вызывала беспокойство, становясь предметом дискуссий. И вдруг, всего за несколько месяцев, прошедших между серединой 1989 и началом 1990 года, повсюду в СССР возникли национальные правительства. Они не могли появиться из пустоты; их возникновение свидетельствовало о существовании на местах так никогда и не вытесненных Центром групп, которые продолжали сохранять свое влияние и власть.

Не менее, а возможно, и более важным был разрыв на уровне человеческих судеб, тем более, что смена власти и идеологии сопровождалась целой чередой катастроф. Революция и Гражданская война, раскулачивание и "сплошная" коллективизация, чистки 1937&*8722;1938 годов и депортации народов, репрессии 1930-х годов и послевоенных лет, наконец, Вторая мировая война - эти и другие события унесли множество человеческих жизней. Целые поколения жили в ритме резких перемен, по своему размаху и силе не сравнимых ни с чем в Европе. Если Великая Отечественная война вписывается в европейскую схему - хотя в СССР и этот конфликт оказался более кровопролитным, чем где бы то ни было - то голод, обрушившийся в 1933 году на отдельные регионы, прежде всего на Украину, Нижнее Поволжье и Казахстан, не знал аналогов в Европе XX века. Заметим, что эта катастрофа имела место всего лишь через двенадцать лет после предыдущего, опустошительного голода 1921 года, а тот, в свою очередь, следовала за гражданской и первой мировой войнами - и это в то время, как остальные европейские страны постепенно восстанавливали силы после разрушительного конфликта 1914&*8722;1918 годов.

Нередко трагические события были прямым следствием принимаемых властью политических решений. Они коснулись всех слоев населения и оставили глубокий след в демографических структурах. Память о них хранят по сей день все те, чьих семей коснулся этот вихрь, унеся или сломав жизнь одного из родственников. В самом деле, как много в России, Казахстане, Украине тех, кто изучал историю СССР на опыте собственной семьи, опыте, часто передаваемом от одного поколения к другому с поразительной достоверностью. Сегодня, стремясь восстановить эти судьбы, исследователи все чаще используют интервью со свидетелями и сохранившиеся во многих домах дневники, в которых с большой точностью описывается повседневная жизнь эпохи1. Подобные работы помогают лучше понять человеческое измерение исторических катастроф. Другой способ воссоздать историю - это проведение демографических исследований, ставших ныне возможными благодаря открытию архивов. Кривые, отражающие год за годом эволюцию продолжительности жизни, глубокие провалы, проявившиеся в возрастной структуре в момент различных переписей - эти данные представляют собой первый набросок мира, потрясенного до оснований, общества, жившего в ритме постоянных преобразований.

Означает ли это, что мы должны присоединиться к давней и влиятельной литературной и историографической традиции, которая видела в насильственных переменах главное свойство российской, а затем советской истории? Следует ли повторить вслед за ней, что каждая катастрофа становится здесь точкой отсчета для всякий раз новой истории, стремящейся забыть недавнее прошлое? Можно ли согласиться с Герценом, который более полутора веков назад утверждал, что в истории России сменяют друг друга поколения, приносимые в жертву, и поколения "привилегированные":

"После нашей истории, шедшей вслед за сунгуровской, и до истории Петрашевского прошло спокойно пятнадцать лет, именно те пятнадцать, от которых едва начинает оправляться Россия и от которых сломились два поколения: старое, потерявшееся в буйстве, и молодое, отравленное с детства, которого квелых представителей мы теперь видим" (Герцен 1958)?

Утверждение о рваном характере событий было в значительной мере подсказано политической историей с ее неустанными переменами и вновь и вновь обновляющимся дискурсом. И хотя история "большой временной протяженности", longue dur&*233;e Ф.Броделя, неоднократно напоминала о себе, наблюдатели, следовавшие подобному подходу, отворачивались от нее. Потому, когда речь заходила о Советском Союзе, нередко оказывались отброшенными традиции французской историографии и, прежде всего, школы Анналов, одним из кредо которой было именно изучение глобальных структур. Росли поколения советологов, которые, в силу самой своей специализации, забывали о существовании longue dur&*233;e.

В настоящее время подходы к изучению истории СССР оказались полностью обновленными, и большинство опубликованных за последние десять лет исследований предлагают сложное и многогранное видение исторической реальности, которое опирается как на социальную историю политики, так и на политическую историю общества (см., напр.: Хлевнюк 1996; Общество 1998; Осокина 1997). Монографии, посвященные отдельным темам и регионам, позволили проникнуть в мир советского человека, еще пятнадцать лет назад остававшийся неведомым для историков. Открывшийся доступ к материалам политических процессов и допросов, к текстам секретных решений, принятых на самом высоком уровне, позволяет лучше понять механизмы репрессий. Подход, который уделяет пристальное внимание отдельным людям, как лидерам, так и простым крестьянам (их судьбам, карьерам, отношениям с окружающими) придает советской истории личностный аспект. И это делает ее одновременно и более человечной, и более трагической.

Эти наблюдения позволяют точнее сформулировать задачи настоящего исследования. Мы постараемся, с одной стороны, отразить потрясения, выпавшие на долю СССР, а с другой - понять, почему даже самым сильным толчкам и катастрофам так никогда и не удалось столкнуть с однажды взятого курса общество, вернее, различные общества (объединявшиеся когда-то под этикеткой "советского"), которые предстают сегодня в новом свете. Описать ничем не колеблемое движение, скрытое за ширмой идеологий, увидеть за политическими событиями жизнь так, как она протекала на больших временных отрезках, обнаружить удивительные механизмы, позволяющие населению вновь и вновь возрождаться после очередного кризиса, - вот те задачи, которые встают сегодня перед исследователем.

Помогая понять характерные для Советского Союза типы социального поведения, демографический анализ является одновременно отправной точкой для размышлений о том, как изменилось это поведение после того как породившее его государство перестало существовать. Особенно полезным этот подход оказывается при попытке изучения социальной истории в ее взаимосвязи с политикой. Демографическая динамика является тем показателем, который позволяет оценить состояние общества. Помогая избавиться от навязанных идеологией взглядов, такой подход делает возможной попытку восстановить - пусть лишь частично - историю тех людей, которые в течение семидесяти лет выступали в качестве жертв, на себе испытавших все политические ураганы, зрителей, а иногда действующих лиц этой истории. Создав историю демографических процессов, мы сможем лучше осознать произошедшие в СССР перемены, а также понять, как могло случиться, что уже канул в прошлое тот образ действительности, который столь усердно создавало государство, мечтавшее подвергнуть радикальным изменениям весь окружающий мир и обогнать Европу на пути модернизации.

Трудно переоценить одно из главных преимуществ демографии: показатели, которые она может предоставить исследователю, ускользают из-под деформирующей власти государственного языка. Демография выводит нас из лабиринта социальных и национальных описательных категорий, созданных советским дискурсом. Использование подобных категорий заведомо обрекало исследователей на искусственно узкий взгляд на вещи: мобилизуя демографию с целью продемонстрировать положительные стороны развития советского общества, власть никогда не шла дальше методов, которые отличались чрезвычайным схематизмом и состояли, по сути, в жонглировании несколькими ключевыми цифрами.

Необходима, однако, крайняя осторожность при использовании статистических данных, которые были получены в процессе работы гигантской административной машины советского государства. Ведь цифры всегда были здесь частью фундамента, на котором строился желаемый образ советской действительности.

Советская демографическая статистика неоднократно становилась на Западе предметом дискуссий, поскольку, во-первых, она обладала рядом недостатков, а, во-вторых, у исследователей не было уверенности в том, что ее данные не фальсифицированы. Действительно, основные количественные показатели, полученные в ходе переписей, зачастую предназначались отнюдь не для публикации, а исключительно для сведения властей. В 1937 году, когда оказалось, что результаты переписи не соответствуют тому образу страны, который хотел видеть Сталин, они были попросту аннулированы. Не были редкостью и случаи, когда при публикации опускались базовые показатели, позволявшие оценить уровень смертности или число абортов, процент внебрачных рождений и возрастную структуру населения. В архивах они хранились под грифом "совершенно секретно", и само их существование часто оставалось тайной даже для советских статистиков и исследователей. Зная это, возможно ли доверять работе, которая использует советские статистические данные, не поставив вначале вопроса их достоверности?

Критический анализ данных статистики является, таким образом, необходимым предварительным этапом нашей работы (Blum, Mespoulet 2003). Осуществить его сегодня возможно благодаря доступу к обширным архивным фондам, которые содержат как данные, собранные советской статистикой, так и сведения о самих органах статистики. Знакомство с принципами ее функционирования является залогом правильной оценки достоверности поставляемых ею сведений. Следует, однако, заметить, что данная проблема не исчерпывается вопросом достоверности: те операции, которые лежат в основе получения статистических данных, сами по себе способны привести к искажению реальности. Это толкает нас к постановке нескольких важных вопросов. Почему в течение столь долгого срока наше видение советского общества отстояло так далеко от реальности? Что толкало западных исследователей к тому, чтобы, независимо от, возможно, имевших место махинаций с цифрами, считать советским и монолитным то общество или, вернее, те общества, чей разнородный и пестрый характер кажется сегодня очевидным? Какая искажающая действительность оптика заставляла отказываться при описании СССР от концептов, на которых мы привыкли основывать анализ наших собственных, западных обществ? А ведь то, что мы наблюдаем сегодня в государствах, возникших на территории бывшего СССР, не может не поражать сходством с западным миром. Нельзя ли найти подобные параллели и в советском прошлом, высвобождая их из аналитических тисков, которые были навязаны устоявшейся традицией изучения Советского Союза? За деформацией создаваемого статистикой образа отнюдь не всегда стоит намеренное искажение цифр или строгая цензура. Представлять себе подобным образом процессы выработки информации значило бы преувеличивать реальные возможности централизации и всемогущество политики. Поэтому необходимо исследовать методы получения тех статистических данных, которые мы находим в материалах переписей и статистических ежегодниках, смотреть как изменялись эти методы и сами данные, - только тогда мы сможем извлечь из них наиболее полную информацию. Анализ переписей и лежащих в их основе категорий особенно важен для правильного понимания изучаемых нами статистических данных.

О чем может рассказать подобное исследование? У переписей и у всей, весьма значительной, официальной статистической продукции существует оборотная сторона. На протяжении всей истории советского государства, вопреки перипетиям политической жизни, советские администраторы продолжали вырабатывать статистические данные, описывавшие окружающий их мир - тот мир, правду о котором они, видимо, знали, но предать огласке не могли. Чтобы пойти дальше простого анализа цифр, необходимо, таким образом, охарактеризовать то положение - на стыке между обществом и властью, - которое занимали служители советского государства. Их история поможет нам лучше понять историю остальных людей, живших в советскую эпоху, и задуматься о сути отношений между обществом и политикой.

Так мы приходим, наконец, к непосредственному изучению демографической истории Советского Союза. Переполненная трагедиями, она теснейшим образом переплелась с политической историей. Постоянным предметом споров среди специалистов по истории СССР был вопрос оценки людских потерь. И потому, даже несмотря на то, что в течение долгого времени недостаток источников заведомо исключал какую-либо точность в оценках, среди всех европейских государств именно СССР чаще прочих привлекал внимание демографов. Число погибших в 1930-х годах и человеческая цена победы в войне (выразившаяся, помимо прочего, в длительном дисбалансе численности мужского и женского населения), последствия депортаций и репрессий - эти и другие события выстраиваются в длинную череду трагических цифр, которые превосходят одна другую по своим масштабам.

Однако, рассмотрение демографической истории на коротких отрезках времени неизбежно вынуждает нас видеть, прежде всего, разрывы и изломы в жизни общества и отдельных людей - и проходить мимо вопроса о том, к каким последствиям приводили эти события на более длительном участке времени, как отзывались они на судьбах тех, кому удалось выйти живым из катастроф. А ведь для того, чтобы понять настоящее пятнадцати государств, которые стали сегодня независимыми, необходимо подвергнуть анализу длительные тенденции. Знания о том, как рождались и умирали люди в России и Латвии, в Киргизии и на Украине, помогают понять влияние политических событий на жизнь человека.

Следует, таким образом, включить историю СССР в длительную временную протяженность, не подчиняющуюся слишком удобным и простым хронологическим вехам, вроде тех, что отделяют российскую историю от советской, а последнюю - от современной. 1917, 1924, 1953, 1985, 1991 и, наконец, 2004 год - эти и другие ключевые даты могут показаться теми моментами, когда страница истории переворачивалась, открывая всякий раз новый период. Тем не менее, российская и советская история теснейшим образом связаны - и рассматривать их следует в рамках большой исторической длительности. Возможные же социальные разрывы отнюдь не всегда совпадают с вехами политической истории. В отличие от стран Восточной Европы, история России создавалась ею самой. И потому так важно, во-первых, поместить ее в такую временную протяженность, которая не была бы привнесенной извне и чуждой для этой страны, а во-вторых, постараться создать историю людей, независимую от официального дискурса, от языка идеологий и политических пристрастий.

Итак, мы хотим отказаться от простого следования за хронологией, которая столь часто оказывается полностью подчиненной политической истории. Наше внимание будет сосредоточено на эволюции основных демографических параметров: именно они позволяют вскрыть глубокие тенденции, которые вопреки всем политическим бурям и потрясениям являлись подлинным выражением существующего образа жизни. Удивительно, в сколь малой мере эти фундаментальные тенденции были затронуты событиями, происходившими на поверхности политической жизни. Конечно, в определенные моменты смертность внезапно вырастала, достигая уровня, почти невиданного для Европы, но общая тенденция, наблюдаемая на большем промежутке времени, свидетельствует о неуклонном снижении этого показателя. Возьмем другой пример. Советская семейная политика была основана на концепции единого и неделимого советского государства, все регионы которого должны были, согласно плану ускоренной модернизации, двигаться одним путем в направлении одних и тех же целей. В действительности, различия между географическими зонами всегда оставались весьма существенными, и характерная для каждой из них демографическая динамика свидетельствует о том, что - как бы центральная власть ни пыталась воспрепятствовать этому - те продолжали тяготеть к различным полюсам мира, расположенного за пределами СССР.

Необходимо, однако, уточнить, что нашей задачей не является создание еще одной циклической концепции истории, вроде той, что описана Н.И.Бердяевым:

"В истории, как и в природе, существуют ритм, ритмическая смена эпох и периодов, смена типов культуры, приливы и отливы, подъемы и спуски. Ритмичность и периодичность свойственны всякой жизни. Говорят об органических и критических эпохах, об эпохах ночных и дневных, сакральных и секулярных. Нам суждено жить в историческое время смены эпох. Старый мир новой истории [...] кончается и разлагается, и нарождается неведомый еще новый мир" (Бердяев 1994: 408).

Циклическое видение развития общества вписывалось в рамки одной из моделей, доминировавших в социальных науках конца XIX века (подробный анализ этой модели cм.: Сорокин 1992). Хотя оно позволяло вспомнить о понятиях непрерывного развития и преемственности; однако, революции и разрывы по-прежнему наделялись в ней исключительно важной ролью. Более того, в этой концепции История представала как вечное возобновление, анализ же отдельных периодов заключался скорее в выявлении и простом перечислении сходных черт, нежели в попытке понять сущность общества и постоянно происходящих в нем перемен. При обращении сегодня к изучению современной российской действительности следует отказаться от образа "Вечной России", мифической проекции в настоящее давно ушедшего прошлого. И хотя так соблазнительны параллели между реформами Петра I и Александра II, революцией, сталинизмом, хрущевской оттепелью, перестройкой и, наконец, распадом СССР - идея, согласно которой Россия живет вечным повторением своей истории, является иллюзией. Несомненно, видение в Истории бесконечной череды возобновлений должно вселять надежду и уверенность - но оно противоречит фактам. В послереволюционный период в СССР произошел ряд значительных перемен, но в этой эволюции политика не играла той ключевой роли, которую принято ей отводить. Продемонстрировать это является одной из задач книги.

Еще одной темой станет рассмотрение вопроса о географическом единстве, приписываемом Советскому Союзу. Несмотря на разнородный характер российского, а затем советского пространства, оно традиционно рассматривалось в качестве единого целого. А когда речь заходила о различиях между советскими республиками, точкой отсчета чаще всего служила РСФСР. Так, наблюдатели удивлялись высокому уровню детской смертности в Узбекистане по сравнению с Россией и Европой или же опасались, что сверхрождаемость, наблюдаемая в Средней Азии, взорвет империю изнутри.

Впрочем, чаще всего именно среднеазиатские республики заставляли ставить вопрос о степени внутренней спаянности и однородности СССР. В то время, как Прибалтика, Украина, Белоруссия, а порой даже и Закавказье игнорировались или рассматривались как единое целое с Россией, существование регионов с мусульманским населением, высокой рождаемостью и традициями, коренным образом отличающимися от русских, вызывало страх перед возможным распадом империи. На Западе с момента выхода в 1978 году "Расколовшейся империи" (Carr&*232;re d"Encausse 1978) и вплоть до 1986 года, когда на передний план выдвинулось движение за независимость в прибалтийском регионе, подобные прогнозы связывались прежде всего с Казахстаном и Узбекистаном.

Хотя "лоскутное" пространство, характерное для СССР, и рассматривалось в качестве дестабилизирующего фактора и противоречивого объекта интеграции/дезинтеграции, оно, тем не менее, всегда изучалось через призму отношений с Центром. Точкой отсчета традиционно оставалась Россия, окраины же рассматривались в последнюю очередь.

Подобный взгляд на страну преобладал и внутри России, хотя здесь он был во все времена более сложным и противоречивым. Стремление интегрировать в единое целое все республики заставляло внимательно изучать особенности каждой из них, а это неминуемо убеждало в сохранении глубочайших различий и несогласованностей. В поисках объяснений большинство наблюдателей приходило к точке зрения, которая подчеркивала связь Средней Азии с мусульманским миром. Подобные теории выдвигались в России начиная с XIX века. Ставя вопрос об особой природе России, страны ни европейской, ни азиатской - или, скорее, одновременно и той и другой - авторы той эпохи создавали основу для интеграции как европейских, так и азиатских окраин Российской империи. Предлагая ставшее знаменитым понятие азиатства, Н.А.Добролюбов и Н.Г.Чернышеский так подводили итог подобному видению: "Азиатская обстановка жизни, азиатское устройство общества, азиатский порядок дел - этими словами сказано все, и нечего прибавлять к ним" (Чернышевский 1956: 698). Различия между областями, входившими в империю, рассматривались, таким образом, как отражение ее специфической природы - а это вело к иной постановке самой проблемы интеграции. При этом существующие границы данного географического пространства никогда не ставились под сомнение. Россия представляла собой особый случай: не являясь ни европейской, ни азиатской страной, она была скорее пограничным пространством между Западом и Востоком. И целью ее была, таким образом, не интеграция, а синтез, внутри которого должны были столкнуться все противоречия разнородных цивилизаций.

Это видение должно было претерпеть изменения в эпоху, когда на первый план выдвинулась задача создания "советского человека", а географическое пространство стало мыслиться не в терминах империи, а как новый и единый мир. Тем не менее, новые теории чаще всего следовали старой логике. Стремление не выпячивать различия между регионами подсказывало выбор эволюционистского взгляда. Так, каждой республике было отведено свое, точно определенное место внутри длинного пути, соответствующего стадиальному историческому развитию. Считалось, что весь Советский Союз идет в направлении одной и той же цели, и различия между республиками объясняются лишь тем фактом, что некоторые из них продвинулись дальше по этому, одному для всех, пути модернизации, а другие, например, среднеазиатские регионы, в большей или меньшей степени отстали. Мерой измерения интеграции становилось время, а сам процесс постепенного слияния и гомогенизации считался неизбежным. Такие параметры, как религиозное или социальное развитие, вообще не учитывались или представали в виде лишь одной из многих областей подобной эволюции2.

В течение долгого времени внутри СССР при рассмотрении проблемы территории и ее разнородного характера сталкивались два противоречивых подхода. Один из них, основанный на национальном принципе, был закреплен Конституцией и рядом законов, регулировавших паспортную систему. Он противостоял такому видению государства, которое стремилось отбросить национальные различия и вести отныне речь исключительно об отдельных, постепенно стирающихся несоответствиях.

Наше исследование порывает с этой историографической и научной традицией. Приступая к изучению отличий, которые характеризуют различные регионы Советского Союза, мы не будем отталкиваться от факта их принадлежности к одному государству, а, наоборот, обратим взгляд на географические пространства, расположенные по другую сторону политических границ. Мы постараемся включить каждую составляющую бывшего Советского Союза в родственное ей культурное пространство - пусть даже и находящееся за пределами государства.

При этом нашей целью является не написание национальной истории республик, а воссоздание всей сложной картины взаимодействий, которая, с одной стороны, отразила бы включенность регионов в СССР, а с другой - вскрыла бы существование автономных, свойственных каждому из них политических и социальных форм, как сохранявшихся на местах с давних пор, так и возникших там впервые в советскую эпоху.

Изучение географических различий и длительных тенденций эволюции позволит выявить независимость демографической динамики от политической сферы. Следующим шагом станет попытка обнаружить те механизмы, под действием которых политические решения повисали в воздухе, не доходя до общества, их игнорировавшего. Внимательный анализ тенденций смертности сможет дать нам первое объяснение. Понимая, что уровень смертности является наглядным выражением модернизации страны, власти пытались воздействовать на этот показатель напрямую, с тем чтобы продемонстрировать успехи модернизации. На изменении динамики смертности сказался ограниченный характер советского понимания развития, которое выдвигало на первый план технический аспект - в ущерб глубинным изменениям. Если на начальном этапе подобный подход мог обеспечить значительные успехи, то вскоре они неизбежно исчерпывали себя, и развитие тормозилось. Недостатком этого типа эволюции был, прежде всего, слишком поспешный ее характер: так, успехи медицины отделялись здесь от развития других социальных сфер. Динамика смертности является первым выражением ускоренной, навязанной сверху модернизации, всегда остававшейся скорее символической, чем реальной, и заметной лишь через призму нескольких экономических показателей, чьим назначением и было создание образа, весьма далекого от реальности. Ее изучение станет, таким образом, первым шагом к пониманию зазора между политической и социальной сферой, между искусственным ростом и идущими в глубинах общества процессами.

Другим фактором, который заслуживает самого пристального внимания, является неэффективность советской пропаганды, ставшая заметной с начала 1930-х годов. Невозможность для индивидуума отождествить себя с насаждаемыми образами приводила к тому, что нередко агитационная машина работала вхолостую. Официальный советский дискурс, развивавшийся с конца 1920-х годов и стремившийся ускорить ход Истории, постепенно утрачивал смысл, а вместе с ним - и силу воздействия. Желая подкрепить фундаментальный тезис об идущем строительстве невиданного до сих пор мира и рождении нового, совершенно отличного от других общества, сталинский режим развивал последовательную аргументацию, создавал соответствующее законодательство, повсеместно насаждал официальную идеологию. При этом, однако, не делалось ни малейшей попытки проанализировать те сложные социальные реалии, которые подлежали преобразованию. Лучшим примером этому может стать свод законов, касающийся абортов и ограничения рождаемости, а также дискуссия по вопросам сексуальной сферы и пронатализма3.

Оживленные дебаты, характерные для первых послереволюционных лет, вскоре были вытеснены застывшим и неэффективным набором стереотипов. И чем больше политические руководители говорили в печати о глубочайших изменениях, происходивших в советской стране, тем дальше отходили они от реальности, которая была совершенно неузнаваема в их речах. Мир социального откалывался от политики; две сферы пускались в автономное плавание4.

Официальный дискурс пытался создать новую реальность, в которой все детали социальной мозаики были бы подогнаны под шаблон и сплавлены воедино. Как нигде лучше подобный подход проявлялся в отказе властей признать сложный и разнородный характер культурных реалий, свойственных различным регионам СССР. В этой области никакой интеграции достигнуто не было - скорее, речь шла о попытках обеспечить параллельное существование чуждых друг другу социумов. Так, бросается в глаза, что каждая республика обладала собственной, независимой от других демографической динамикой. И хотя сельские предприятия Узбекистана и Украины, России и Литвы носили одно и то же имя колхозов, это не мешало им сохранять традиционные особенности, характерные для сельского хозяйства этих регионов. Обычаи, свойственные патриархальному обществу - а именно таковым традиционно являлся Узбекистан - продолжали сохраняться в кишлаках этой республики. Показатели рождаемости и брачности, которые регистрировались в этой зоне, были гораздо ближе к тем, что характеризуют жителей стран, расположенных к югу от СССР, нежели к российским. И если в этом регионе и происходили демографические изменения, то они носили автономный характер. Более того, процесс деколонизации, ставший очевидным начиная с 1989 года, в действительности, не был вызван перестройкой: он восходил к предшествующему периоду, свидетельствуя о том, что глубокие социальные сдвиги могли обгонять соответствующее политическое развитие. И вновь мы сталкиваемся с тем, что типы демографического поведения, в данном случае, миграции, оказываются ярким и живым свидетельством происходящих в обществе перемен. В целом же, именно разнообразие путей развития, наблюдаемых сегодня в бывших советских республиках, является наиболее убедительным доказательством того, насколько официальный советский дискурс был оторван от социальных реалий.

Как, возможно, уже стало ясно читателю, эта книга стремится представить другую историю СССР, весьма далекую от той удивительной иллюзии, которую удалось создать этому государству. Благодаря размаху демографических катастроф советская история носила печать особого трагизма. И одновременно она являла собой гигантскую иллюзию, основанную на вере в возможность и реальность глубоких социальных изменений. В действительности, общество развивалось независимо от политической системы, которая во что бы то ни стало стремилась сломать существующие социальные структуры. И демографические процессы наглядно отражают эти фундаментальные парадоксы.

Власть стремилась регулировать все стороны общественной жизни. С возвышением Сталина выбор направления политики все чаще был обусловлен стремлением подавить любую форму девиантности и маргинальности, исключить всякое социальное поведение, отличное от заданного. Контроль и репрессии были главными инструментами сохранения власти диктатора. Однако, общества продолжали развиваться, в том числе, вне рамок, которые навязывала им власть. Так, например, несмотря на бесчисленные меры, ограничивавшие свободу перемещения населения по российской, а затем советской территории (начиная с крепостного права, которое со времен Бориса Годунова в крайней степени затрудняло передвижения крестьян, - и вплоть до знаменитой прописки советских времен), внутренние миграции всегда были в России значительными. Примером обратного может служить социальная мобильность. В СССР начиная с 1920-х годов большие усилия были приложены к тому, чтобы стимулировать этот процесс, который, как надеялись, должен был привести к смешению и постепенному полному исчезновению социальных категорий. Однако, документы, доступные нам сегодня, свидетельствуют скорее об обратном, а именно, о крайней социальной неподвижности советского мира. Урбанизация в течение долгого времени считалась убедительным доказательством произошедших бурных перемен (напомним, что в СССР рост городского населения достигал невиданного где бы то ни было уровня). Но если мы присмотримся к этим цифрам, то увидим, что речь следовало бы вести скорее о рурализации советских городов, нежели об урбанизации страны. Наиболее яркой иллюстрацией последнего явления служат, несомненно, города Средней Азии, на окраинах которых недавние крестьяне продолжали пасти коров и овец и возделывать участки земли, изначально предназначенные для сооружения детских площадок и автостоянок. Если же мы посмотрим на карту Москвы, то и здесь мы обнаружим анклавы, которые далеко не сразу утратили свою сельскую сущность.

Итак, в течение долгих десятилетий сосуществующие внутри Советского Союза социумы продолжали развиваться, следуя собственными путями - вопреки миру политики, который стремился отвергнуть все, что существовало до тех пор. Удивительная автономия общества по отношению к политической сфере проявляется в существовании социальных реалий, настолько же сложных и многослойных, насколько однородными и монолитными они казались ранее. А это, в свою очередь, служит доказательством ошибочности взгляда, согласно которому происходящие сегодня перемены не имеют под собой социальных основ.

В этой книге статистика должна отразить рождения, браки, смерти; она не является ставкой в игре и не претендует на вынесение приговора советской истории. Напротив, она необходима нам для того, чтобы понять и описать те тенденции развития советского общества, которые, в конце концов, позволяют вынести за скобки значительную часть политической истории Советского Союза. Данное исследование приподнимает завесу, покрывающую пути и судьбы тех, кто всегда держался в тени, стремясь укрыться от назойливых речей официоза, равнодушного к социальным реалиям. Здесь описан непрестанный обмен репликами между обществом и стремящейся воздействовать на него политикой - обмен, быстро ставший диалогом глухих. Мы хотели бы показать, что общество - пусть и отрезанное от внешнего мира, в частности, от миграционных потоков - всегда, тем не менее, оставалось непроницаемым для политики и продолжало развиваться, стремясь забыть о драмах, которыми полна история, претендовавшая на то, чтобы считаться советской.

Первое издание этой книги вышло в 1994 году; с тех пор то историографическое течение, частью которого она является, стало доминирующим. История СССР рассматривается здесь в глубокой преемственности с имперским прошлым. Мы стремимся осознать всю ее противоречивость, понять сложность и разнообразие форм взаимодействия между политической и социальной сферами. Сегодня уже невозможно изучать одну из этих сфер в отрыве от другой, и задачей исследователя является, прежде всего, понять отношения между ними. Подобный подход выдвигает на первый план человека, ни в коей мере не отрицая при этом высокую степень политизации советской истории, а также ту роль, которую сыграл лично Сталин и другие руководители страны в истории ряда преобразований и насильственных перемен.

Наконец, эта книга предлагает читателю задуматься об эволюции пятнадцати стран, возникших на обломках СССР. Прежде всего, разумеется, речь идет о том, чтобы наметить некоторые пути для анализа их современного демографического развития. Но мы стремимся пойти дальше и показать, что таким образом мы сможем лучше понять постсоветские общества и происходящие в них сегодня социальные и политические трансформации.

Литература:

Бердяев 1994
Бердяев Н.А. Новое Средневековье // Бердяев Н.А. Философия творчества, культуры и искусства. М.: Искусство; Лига, 1994. Т. 1.
Борисов 1976
Борисов В.А. Перспективы рождаемости. М.: Статистика, 1976.
Вишневский 1976
Вишневский А.Г. Демографическая революция. М.: Статистика, 1976.
Герцен 1958
Герцен А.И. Былое и думы. М.: ГИХЛ, 1958. Ч. 1–3
Демографическая модернизация 2005
Демографическая модернизация России, 1900–2000 / Под ред. А. Вишневского. М.: Новое издательство, 2005 (в печати).
Общество 1998
Общество и власть: 1930-е годы: Повествование в документах / Сост. С.В. Журавлев, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая, А.К. Соколов, В.Б. Тельпуховский. М.: РОССПЭН, 1998.
Осокина 1997
Осокина Е. За фасадом "сталинского изобилия": Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927&*8722;1941. М.: РОССПЭН, 1997.
Сорокин 1992
Сорокин П.А. Современные социологические теории. М., 1992.
Хлевнюк 1996
Хлевнюк О.В. Политбюро: Механизмы политической власти в 1930-е годы. М.: РОССПЭН, 1996.
Чернышевский 1956
Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. М.: Гослитиздат, 1956. Т. 5.

Blum, Mespoulet 2003
Blum A., Mespoulet M. L’anarchie bureaucratique: Statistique et pouvoir sous Staline. Paris: La D&*233;couverte, 2003.
Carr&*232;re d’Encausse 1978
Carr&*232;re d’Encausse H. L’Empire &*233;clat&*233;. Paris: Flammarion, 1978.
Ferro 1985
Ferro M. Y a-t-il trop de d&*233;mocratie en URSS? // Annales: Economies, soci&*233;t&*233;s, civilisations. 1985. № 4.
Garros, Korenevskaya, Lahusen 1995
Garros V., Korenevskaya N., Lahusen Т. Intimacy and Terror. Soviet Diaries of the 1930s. N.Y.: The New Press, 1995.
Hellbeck 2000
Hellbeck J. Writing the Self in the Time of Terror, Alexander Afinogenov’s Diary of 1937 // Self & Story in Russian History / Ed. by L. Engelstein, S. Sandler. Ithaca; London: Cornell University Press, 2000.

----------------------------------------

Примечания:

1 За первыми публикациями дневников (среди которых следует упомянуть: Garros, Korenevskaya, Lahusen 1995) последовали другие, в первую очередь, на русском языке. Существуют и специальные исследования, посвященные этому виду источников, например: Hellbeck 2000.

2 В качестве примера, почерпнутого из относительно недавней демографической литературы, следует в первую очередь упомянуть работу В.А. Борисова (Борисов 1976). Касаясь этих вопросов, автор стремится во что бы то ни стало подчеркнуть отставание одних регионов СССР по сравнению с другими. Подобный подход мы встречаем и у А.Г. Вишневского, когда он обращается к проблеме демографического перехода, служащего у него концептуальной базой для изучения модернизации (Вишневский 1976). Рассматривая демографический переход как неизбежный, хотя и не везде идущий с одинаковой скоростью процесс, он помещает все республики на один и тот же путь постепенного прогресса.

3 Пронатализм - точка зрения, согласно которой государство должно развивать такую политику в сфере семьи, которая поощряла бы рождаемость.

4 Здесь я хотел бы выразить свою признательность Марку Ферро, долгие дискуссии с которым помогли мне объединить разрозненные наблюдения в представленную выше концепцию автономии социального. См. об этом также: Ferro 1985.

17.01.2005

Источник - Русский журнал
Постоянный адрес статьи - http://www.centrasia.ru/newsA.php?st=1107142080
Новости Казахстана

 Перейти на версию с фреймами
  © www.centrasia.ruВверх